11:19 

История третья.

Логика-замечательная вещь. Но, дело в том, что против человеческого мышления она бессильна
"...Про этого Бессмертного я знаю довольно много. Хотя тоже не все, ибо сие есть тайны харадского двора. А они к своим тайнам весьма ревниво относятся. К тому же, копаясь в старых хрониках, я наталкивался на совершенно разные оценки событий, более того — на разные даты. Но везде наш Бессмертный — герой и божественный хранитель королевского рода, а стало быть, и всего Харада.
Что мне о нем известно… Родился где-то около 1250 от основания Барад-Дура, был младшим сыном в немалой королевской семье — а плодятся они на юге как кролики, даже в знатных семьях. Еще бы, если жена не одна… Было там не то семь, не то восемь детей, от скольких жен и кто от какой — сведения расходятся, потому вычислять бесполезно. Был он младшим из сыновей, еще у него точно была младшая сестра.
Его отец жил на удивление долго для этой расы. Ему перевалило за семь десятков, когда сын убил его за предательство по отношению к морэдайн и Мордору.
В хрониках говорится, что тан хэтан-ару Денна в таком-то году обрел Силу. Как и почему это вышло — не говорится.
Мой господин к нему относится почти дружелюбно, если такое вообще можно сказать о Бессмертных, и охотно вспоминает про его дядюшку.
Сам господин Третий Бессмертный весьма необщителен, кроме Ханатты его ничего не волнует. Дома его считают вечной Тенью королей и хранителем Солнечного Рода. С тех пор, как он стал Бессмертным, Ханатта верный союзник Мордора. Хотя по мне, что за толк от этих варваров…
Зато их много, и мой господин говорит, что хорошему полководцу любой солдат сгодится…»

То, чего не было в записках Секретаря

Игра третья. ИГРА ПСА
Тихое дуновение воздуха заставило оторваться от чтения. Дверь приоткрылась или окно? Случайно или тайный убийца ахиттэ — «черная тень» — крадется по сонным переходам дворца? В прежние годы не один государь окончил свой путь под Солнцем от руки убийцы.
Юноша нахмурился и незаметно положил руку на тяжелый боевой кинжал, с которым не расставался даже ночью. Ночь — время злых духов, дурное время для человека. И вредна тревожные. Злые времена. Хотя — кому нужен пятый сын государя? Юноша улыбнулся. Пятый сын в лучшем случае поможет сохранить священную Солнечную кровь для грядущих поколений, и все. А так — ни власти, ни богатства, ни особой славы ему происхождение не сулило. Любой князь имеет больше веса, чем он. И даже если с ним что случится, так у государя еще четверо сыновей и три дочери, да уже и шесть внуков есть.
Но зато он свободен.
У него есть свои комнаты в Золотом Дворце, казна выделяет ему содержание, у него есть свое небольшое поместье, свои слуги, свои лошади и собаки, свои соколы. И даже пара драгоценных священных серебристых кошек. Сейчас ночь, и они гуляют в саду, но с рассветом вернутся, и будут тыкаться усатыми мордочками в лицо, и усердно урчать, прося ласки и угощения.
Только бы мышей не натащили дохлых, как два дня назад.
Гибкие, изящные зверьки. Он подарил им золоченые ошейнички с королевскими рубинами и золотыми бубенчиками. Теперь птицы успеют улететь, услышав звон. А то жаль будет, если кошки задушат еще одного маленького певца.
Снова ветер провел легким крылом по щеке. Он опять поднял глаза. На сей раз увидел-таки тень. Но не черную.
— Не прячься, — негромко сказал он. — Акареми, выходи. — Из-за занавеси возле окна выскользнула маленькая темнокожая девушка. — Зачем ты здесь? Я же просил сегодня меня не тревожить. Что-то случилось?
Девушка мотнула головой.
— Мне страшно, господин.
Юноша удивленно поднял брови.
— А зачем ты ходишь по ночам? Сейчас время злых духов, а ты даже амулетов, что я дарил тебе, не носишь, — с укоризной покачал он головой. — Конечно, тебе страшно.
— Нет. Я за тебя боюсь, — тихо всхлипнув, прошептала девушка.
Юноша раздраженно поджал губы.
— Акареми, ничего страшного нет. Этот обряд совершает каждый мужчина из нашей семьи. Никто пока не умер. — Он усмехнулся. Нет, женщины бывают несказанно глупы. Правда, она всего лишь дочь дворцового конюха, а не изысканная и обученная гетера, и потому ее голова полна всякой чуши. Зато она преданная любовница. Одна из многих, которых он искренне и щедро любил. С женщинами он был честен. Сейчас — Акареми, потом — кто-то другой, но все, с кем он был, ни слова худого не скажут о нем. Никогда. Они запомнят лишь хорошее. Ему удавалось оставаться с женщинами в дружбе. Потому они и любили его. — Никто не умер, и я не умру. Завтра вечером, когда вернемся из Храма, я прикажу устроить маленький праздник. Для тебя, меня и двух-трех друзей с их подругами. Не грусти, я завтра подарю тебе бирюзовые серьги. Они тебе будут очень к лицу…
Вот уже и не плачет. Ну, много ли ей надо? Разве не славно делать таким приятное, тем более что это так легко…
Что-то не дает покоя. Непонятная тяжесть, словно ночной демон анат сел на грудь. Самое тяжелое время — бессонница во вторую стражу ночи. В это время все страхи и сомнения, словно сговорившись, приходят и начинают мучить. Кто сказал, что ночью обязательно надо спать? Может, следует переломить привычку и встать, пойти в сад, к прудам?.. Или взять коня и помчаться по ночным улицам Керанана никем не узнанным? К старому сотнику Золотых Щитов, который помнит и великого Керниена, и божественного Аргора?
Но тело привыкло лежать по ночам в постели, и заточенная в нем душа, крупица Солнца, бессильна в ночи…
Он снова поднялся на локте, посмотрел на свечу. Судя по часовым отметкам, до рассвета четыре часа. Принц снова взял со стола книгу и принялся за чтение. А воспоминания лезли и лезли в голову.
— Этот обряд проходит каждый мужчина Солнечного рода. — По своей привычке отец отводит глаза и говорит все более зло и резко, как бывает, когда он хочет показать свою власть. Как будто сомневается в себе. Неужто люди все же правы и отец — лишь жалкая тень своего великого брата Керниена? — И ты тоже пройдешь его.
«Может, хоть ты окажешься способным принять Силу», — продолжает за отца Денна.
— Да, государь, — отвечает Денна, почтительно склоняя голову.
— И ты примешь Силу! — говорит отец, словно и не слыша сына. Да ему и не нужно, понимает Денна. Ему нужно, чтобы покорный сын принял Силу и чтобы при нем, Наран-Не-ару, был свой божественный воин.
— Да, государь.
Отец внимательно смотрит в лицо Денне, с какой-то робостью и подозрительностью, словно выискивая подвох или насмешку. Он все время боится насмешки. Отец слабый государь. И Денне больно это видеть. Хочется успокоить его — но разве человек, боящийся собственной слабости, позволит себя утешить?
Денна молчит, послушно потупив взгляд.
И внезапно происходит невероятное. Отец вскакивает и орет так, что даже Золотые Щиты у дверей вздрагивают.
— Все вон!!! Пошли вон, сейчас же, вон, вон!!! Я буду говорить с сыном!!! Только с сыном!!!
Денна в первое мгновение даже втягивает голову в плечи, но секундой позже его разбирает смех, и он едва сдерживается. Так шутовски грозен его красивый, утонченный, изнеженный отец… Разве можно поверить в его гнев? Как смешно все разбежались!
Двери затворены. Отец осторожно, опасливо прислушиваясь к шорохам, останавливаясь после каждой пары шагов, идет к сыну.
— Иди сюда, — тащит он его за рукав к широкому низкому трону. — Сюда.
— Я не стану садиться на него, отец! — в ужасе пятится Денна.
— Сядь рядом, — не слушает анна-ару. — Сядь. Надо, чтобы никто не слышал. Никто, Денна, никто.
Денна чуть не плачет — отец слаб. Отец так слаб, так ничтожен, как же ему страшно, наверное, править! Но и дяде было тяжко и страшно. Однако великий Керниен был решителен и отважен, а вот брату его Солнце не отмерило доблестей, необходимых правителю.
А отец суетливо бежит к столику у окна, наливает вина и несет кубок сыну.
— Выпей, выпей, — бормочет он. И пьет сам, совсем забыв о том, что только что намеревался дать вина сыну. Денна молчит. А отец, глядя в кубок, торопливым полушепотом говорит:
— Денна, ты последняя надежда. Солнце было щедро к моему великому брату, а вот меня ничем не одарило. Я хотел принять Силу — а не смог. И братья твои тоже, — чуть не всхлипывает отец.
«А ведь дядя и без Силы собрал Ханатту в кулак…»
— И говорят уже — Солнечный род слаб. Благодать ушла от него. Опять смуты, смуты! Я не хочу крови, — глотает он из кубка. — Не хочу. Саурианна говорит, что надо делать, — я делаю, а покоя нет! Нет Силы! Денна, Ханатта ждет. Вдруг случится, что Силу возьмет кто-то другой, не из нашего рода, какой-нибудь ублюдок со случайной каплей Солнечной крови в жилах? И что будет с нами? Нас вырежут!
«А дядя подумал бы — что будет с Ханаттой?..»
— Северные варвары зарятся на наше побережье, в стране неспокойно… Денна, если ты не примешь Силу…
— Отец, — осмеливается заговорить сын, — но ведь может случиться и так, что я просто не сумею…
— Сумеешь! Сумеешь! — почти кричит отец. — Не смеешь не суметь!
Денна молча стискивает зубы.
Если бы не умер дядя, если бы не подосланные северными варварами убийцы… А Керниен ведь хотел союза с ними и мира. Странно — может, не все здесь так очевидно? Конечно, после смерти государя ни о каком мире и речи идти не могло. Вот теперь и висит над Ханаттой, как меч, война. Нависает, как камень, готовый сорваться с горы и увлечь за собой лавину. Да нет, камень уже покатился. Но кто знает — если он сумеет взять Силу, то вдруг остановит этот камень? И не будет войны, а снова будут книги, и утонченные поэтические поединки, и охоты, и любовь, легкая, как крылья бабочки?
Возможно.
— Отец, — говорит Денна, — я сделаю, что смогу.
Он быстро встает и выходит, чтобы отец не успел ничего больше сказать.
А анна-ару сидит на широком троне с кубком в руках и плачет.
…Почему же дядя не принял Силу? Или он просто не хотел опозориться?
Да нет, он мог бы ее взять, Денна в этом уверен. Такой великий человек — он бы смог.
И что тогда?
Денна уже не читал. Перед ним маячило среди теней худое лицо отца Маарана, который тоже принял Силу. И который жил слишком долго даже для мудреца. И звучали в ночи его слова — глухо, без эха, словно бы и не произнесенные, а упавшие откуда-то сверху, как комья застарелой пыли с балдахина кровати…
… — Государь должен был принять Силу. Нельзя отвергать дары богов, они карают за святотатство.
— А если он не был способен ее принять? Ведь не смог же мой отец.
— Твой отец слаб, — сурово и бесцеремонно отрезал отец Мааран, сверкнув черными глазами. — Твой дядя был велик.
Денна опускает голову, раздумывая. Затем снова поднимает взгляд.
— А если дядя… боялся?
Отец Мааран непонимающе смотрит на него.
— Вдруг он боялся испытать себя? Он был велик, ему все удавалось, и только Силой он не испытал себя. Вдруг он боялся, что потерпит неудачу и власть его пошатнется?
Отец Мааран с каким-то новым, непонятным выражением смотрит в лицо Денны. Взгляд тяжелый. Откуда-то Денна знает — жрец хочет, чтобы он опустил глаза. И потому он назло смотрит отцу Маарану прямо в лицо. Потомок Солнца, даже самый младший в роду, не опустит глаз перед сыном земли. Наконец отец Мааран сдается, смахивает со лба выступивший от напряжения пот. Дышит тяжело.
— Ты мудр. Куда мудрее, чем следовало бы в твои годы да еще младшему сыну. Вот что я тебе скажу. Твой отец слаб, и все это знают. И держится Ханатта пока лишь памятью твоего дяди, суровой рукой князей Арханна да верностью наших варваров. Но если не будет в королевском роду чуда, подобного Чуду Меча, то недолго ждать смуты. Ни Арханна, ни варвары не спасут. Напротив, они первыми обратятся против слабого государя, помяни мое слово.
Денна молчит, вертя в пальцах ониксовую фигурку-амулет. Солнечный Пес, спутник Солнца-Охотника, отгоняющий демонов.
— Скажи мне, мудрый, верно ли то, что написано в «Золотом Сказании»? О том, что дан выбор любому, кто встанет перед Силой? Ведь такой зарок был заключен между Саурианной и Керниеном?
— Да! — коротко лает отец Мааран. — Да. Но сказано также, что человек Солнечного рода должен взять Силу. Один из рода — должен. Да. Ты вправе отказаться. И оставить беззащитным и твой род, и твою землю.
Отец Мааран встает. Тяжелый всплеск потрепанного красного шелка.
— Подумай об этом, сын государя, — говорит жрец, прежде чем уйти, и голос его полон презрения и досады.
— Остановись!
Звучит это так властно, что жрец вздрагивает и замирает на полушаге. Колени невольно подгибаются. Он помнит этот голос, эту суровую властность — но государь Керниен умер. Его не может быть здесь.
Оборачивается. На сей раз лицо его полно изумления страха и радости.
— Государь? — медленно, недоверчиво выговаривает жрец, губы его трясутся и язык с трудом повинуется ему. — Ты вернулся?
Мгновение чуда проходит, и жрец снова видит только Денну. Но теперь он не спешит уходить и почтительно кланяется.
— Слушаю тебя, сын государя.
— Скажи, что станет со мной, когда я приму Силу? Ты знаешь, ты испил ее. Говори.
Отец Мааран молчит, чуть подняв брови. Затем, коротко вздохнув, отвечает тихим, спокойным, чуть хрипловатым голосом:
— Я испил столько Силы, сколько смог. Нельзя взять больше, чем способен взять. Что же — я живу долго. Может, проживу столько же, сколько морские варвары. Я не болею и могу исцелять многие недуги всего лишь прикосновением рук — так твой отец-государь лечит золотуху. Он пытался испить Силы, но сумел взять не более глотка, увы… — В голосе отца Маарана сожаление и легкое презрение. — Твои братья не смогли сделать и этого. — Он опять молчит. — Горько мне, горько. Даже я вижу, когда человек лжет, могу внушить ему мысли, а то и заставить сделать то, что я хочу. Это великая власть — но зачем она мне, жрецу? Если бы такую Силу имел государь, как бы он был велик!
— Я никогда не буду государем, — с нажимом произносит Денна.
— Не зарекайся.
— Не пытайся мне в этом помочь, — резко произносит юноша. Отец Мааран вздрагивает.
— Ты и без Силы силен. — Голос отца Маарана становится сиплым, говорит он отрывисто и быстро, избегая смотреть Денне в глаза. — И я уверен — ты сможешь сделать не только глоток… источник обмелеет… Ты должен! — кричит он. — Кто, если не ты?
— Если не я — что? Что ты хочешь сказать?!
Отец Мааран не смеет уйти. Не смеет смотреть в лицо Денне.
— Ханатте нужен Священный государь. Могучий. Вечный. Твой отец однажды умрет…
Денна вдруг смеется. Отец Мааран недоуменно смотрит на него.
— Ты шутишь или испытываешь меня? Мне не хочется думать, что ты глупец, отец Мааран. Вечный государь! Или не знаешь — «мир наш переменчив, и доброе со временем становится худым, и дурное становится хорошим. Так в ночи мы жаждем солнца, а в час зноя стремимся к вечерней прохладе. Не может быть вечным правитель, ибо если поначалу он желаем и любим, то потом становится ненавистен, что влечет к смутам и страданиям». Неужто не читал ты Хисва-ханну Отшельника? Сколько раз оправдывались его слова?
Отец Мааран молчит. Затем поднимает голову и тихо, словно змея, шипит:
— Ты слишком мудр. Слишком. Но вспомни еще и слова Татвы Дану: «Великому решать, а не ничтожному. Ничтожный сам не знает, что для него есть благо».
— И великий Эрхеллен посадил Татву Дану на кол, чтобы не мудрствовал, — кротко улыбается Денна. — Что-то не помню, чтобы хвалил он великого правителя, вися на колу, но поносил всячески и сулил кары небесные.
— А Хисваханна умер в голодной яме князя Арзу Арханны!
— И воспринял это смиренно, как и подобает мудрому. Но ты прав. Оба они дурно умерли, что лишь подтверждает горькую судьбу мудреца в нашем несовершенном мире. Но будь покоен — я пройду испытание. А уж глотну я Силы или нет — там увидим.

@темы: матчасть

   

хроники дворца Золотого Павлина

главная