Арно Савиньяк
Логика-замечательная вещь. Но, дело в том, что против человеческого мышления она бессильна
Из письма в Керанан
«Я давно не видел наших детей. Надеюсь, что когда-нибудь я все же обниму их и тебя, моя дорогая жена, и они еще не настолько вырастут, чтобы я совсем их не узнал. Они еще не забыли меня? А ты меня помнишь?
Я уверен, что все будет хорошо. И мы еще увидимся и вместе будем стоять и смотреть на море. А потом мы будем строить корабли — настоящие, а не то, что называют кораблями у вас, в Ханатте. Я хотел строить корабли, да не успел. Ничего вот отобьемся, и все снова будет как прежде.
Милая моя жена, стыдно мне просить тебя об этом, ибо не женское это дело, но поторопи отца, пусть соберет войска и пришлет помощь. Пора ему вспомнить о слове, пора понять, что, если мы не устоим, очередь — за Ханаттой. Пусть не медлит. Пусть объявит общий сбор. Ханатта велика, пусть воины ее не так могучи и обучены, как морэдайн или войска, созданные твоим блаженной памяти прославленным дядей, но их много. Мы затопим врагов, засыплем, как песок. Только пусть он даст войско, поторопи его, очень тебя прошу. Если не ради нас, так ради сына. Ведь твой отец не может не любить своего внука.
Наверное, проще всего было бы оставить город. Но мои люди не хотят. Если кольцо замкнется, то я уже не прорвусь или прорвусь с большой кровью. Все зависит от сражения у Ондоста…
Я все же верю, что все будет хорошо. Верю в нашу удачу, верю в твоего брата.
Когда кончится война, я построю для нас корабль…»
Дулгухау развернул свиток, зашитый в вощеную кожу и запечатанный красной печаткой со знаком павлина — печатка Аннахайри. Сердце его бешено колотилось. Гонец сел прямо у стены на пол и заснул — привычка спать при любой возможности и в любых обстоятельствах взяла свое. Он, наверное, скакал долго и без отдыха. Дулгухау очень хотелось расспросить его о многом. Но разбудить его было сейчас невозможно, да и немилосердно.
Аннахайри писала на адунаике. Удивительно. Никогда прежде она так не делала, чуть ли не нарочито презирая язык мужа. Дулгухау читал, поначалу улыбаясь над смешными ошибками, но затем перестал воспринимать что-либо, кроме жуткого смысла строк:
«…Я узнала не то чтобы случайно, у меня везде есть свои уши. Точнее, розовые надушенные ушки женщин дворца. Многие из них падки до золота, другие просто почему-то боятся меня, некоторые и вправду умеют быть верными, а четвертые влюблены в моего брата Денну. Так что я знаю много больше прочих.
Муж мой, ты и твои народ преданы. Мой отец договорился с вашими врагами-сородичами, и помощи Ханатта вам не окажет, а взамен они не тронут исконные земли Ханатты. Не спрашивай, почему отец так решил. Я могу найти сотни причин и обосновании, но я не стану этого делать Отец — государь. Отец нарушил слово и нарушил Правду земли перед Солнцем. Это навлечет на нас всех великие бедствия на много поколений вперед. Спасайся, муж мой. Ты знаешь, что нет у меня к тебе великой любви, но я твоя жена, и мои дети — твои дети, а ты человек достойный. И еще тебя предали. Потому ныне нет мне другого пути. Брат мой едет к тебе, он ничего не знает о предательстве. Если он вернется домой, его убьют.
Я не знаю, смогу ли я бежать отсюда, я как заложница во дворце. Я не знаю, куда бежать тебе и твоим людям, но в Ханатте вам земли нет. Вас перебьют, а тебя выдадут твоим сородичам. Я верю, что ты найдешь выход, верю, что найдешь землю, которая станет твоей. Тогда пришли за мной — и мы с детьми найдем способ выбраться отсюда. А пока — спасайся, не медли. И награди гонца — он верный человек и много потрудился для меня».
Дулгухау перечитал и медленно сел, чувствуя отвратный холодок в животе и какую-то пустоту в голове. Веки отяжелели, внезапно захотелось спать. Он сел, посидел немного у стены. Чуть-чуть успокоился. Внезапный удар и с неожиданной стороны. Он медленно стиснул руку в кулак. В сердце медленно закипал гнев, но голова работала с поразительной ясностью. Пока нуменорцы не замкнули кольцо, пока есть возможность уйти, надо прорываться. Возможно, все же удайся остановить нуменорцев у крепости Ондост. Надо уходить. Надо выжить, чтобы потом вернуться. Дулгухау стиснул зубы и вздохнул. Значит, остается только один выход. Только один союзник — Мордор. Выбора больше нет…
Дулгухау спустился с галереи, где у стены по-прежнему дрых гонец, сбежал по ступеням вниз и поймал первого же попавшегося солдата.
— Найди Ангрима. Через два часа хочу всех начальников на совет, в цитадель.
— … и ежели для тебя, князь, мое слово и правда что значит, то я скажу — надо оставить город, пока мы уйти еще можем. Ежели затянем, то будут перекрыты все дороги. Пока нам еще оставили лазейку, ждут, что сами уйдем. Не дураки — с какой-то горькой горделивостью хмыкнул он, — понимают, что с нами сцепиться — не харадрим давить. Пока у нас есть что жрать. А скоро не будет, потому как мы уже ничего не получаем. Не до нас, на востоке бои. И подмога тоже не придет. Я вот что скажу, князь: надо убираться отсюда. Прорвемся до наших, там остановим их, а потом соберемся с силами и вернем свое.
Ангрим говорил спокойно, словно все это было делом обычным. Дулгухау горестно поморщился, глядя на него. Волосы Ангрима от солнца стали еще светлее, и потому сам он казался совсем черным. Осунувшийся, с запавшими, болезненно блестящими глазами. Да и сам Дулгухау наверняка выглядел не лучше.
— Мы не будем сдаваться, — хрипло сказал Садор.
— Ясное дело, не будем. Мы идем драться, малыш, — кивнул ему Ангрим.
— Это наша земля!
— Ясное дело, наша.
Дулгухау гневно глянул на Ангрима — нет, не издевается. Спокоен и готов умереть. Он поджал губы.
— Я не хочу отступать.
— Никто не хочет, — вступил в разговор полукровка Дайрахад. — Я тоже не хочу уходить. Но я сделаю так, как скажет мой князь, — он поднял на Дулгухау темные харадские глаза.
— Ну, это завсегда, — все так же спокойно кивнул Ангрим. — Как князь скажет.
Садор поднялся. Поклонился Дулгухау.
— Князь, я был некогда твоим оруженосцем. Ты меня хорошо знаешь. И потому теперь прошу освободить меня от службы. Я в своем праве, и я хочу остаться здесь. Я не верю, что мы вернемся, если уйдем. Я хочу остаться здесь.
— Тогда ты погибнешь. И погибнешь глупо, — тихо сказал Дайрахад.
— Вы идете без надежды. Я остаюсь здесь без надежды. Какая разница? Не я один такой, ты сам знаешь. Про нас скажут — прежде чем быть убитыми, они убивали.
— Можно убивать их и там, на востоке.
— Оставь, — неожиданно для себя вмешался Дулгухау. — Каждый волен решать сам. — Он встал. — Садор, я разрешаю тебе остаться. И тем, кто захочет. Умрите достойно.
Больше говорить было не о чем.
— Прикажи людям собираться, уходим до рассвета.
— Хорошо, князь, — кивнул Ангрим и, улыбнувшись крякнул. — Мы еще вернемся.
Дулгухау ненавидел спокойно и глубоко тех, кто сейчас вынуждал его уйти, — и нуменорцев, и ханаттаннайн. Ничего, он еще вернется. И он будет их убивать. И тех, и других.
Ночь не принесла покоя, хотя все уже было решено и оттого, может, на душе было легче. Вот-вот прорвется что-то, как нарыв. И все кончится. И придет та безразличная и безличная свобода, о которой говорят мудрецы Юга. Жизнь — сплошная череда страданий. Так зачем длить ее? Может, они правы?
Дулгухау не мог уснуть.
Аннахайри и дети все же у своего отца, в относительной безопасности. Ценные заложники. Что же, он сделал то, что должен сделать мужчина в жизни. Он нашел жену, родил детей, у него есть своя земля. Да, есть, пусть сейчас он и уходит. Он вернется, он заберет ее обратно. А если нет — сыновья отвоюют. Дулгухау был почти уверен, что они сумеют прорваться. Надо будет вырвать из лап этого слизняка, южного союзничка, чтоб его черви заживо сожрали, жену и детей.
А что потом? Они остались одни, их всего лишь горстка, Даже со всеми полукровками и харадрим, что живут с ними вместе.
Надо искать союзника.
Или — сдаться нуменорцам?
Дулгухау даже зло хохотнул от этой мысли.
Какую же он сделал ошибку, когда решил, что им по пути с Харадом! С этим слабым, жалким корольком! Если бы королем стал Денна… Или правы те, кто отдался под руку Мордора?
А что собственно, в этом ужасного? Если не можешь стать сильным государем — стань сильным вассалом. Дулгухау задумался — как всегда, когда нужно было найти какой-то выход, мысли сами собой начали быстро сплетаться и выстраиваться у него в голове. Если правдивы слухи и тот, кого зовут Аргор, и правда родич королевского нуменорского дома, потомок Эльроса, то почему бы и нет? Почему бы и нет… Может, он и есть тот истинный король, которого не хватает морэдайн? Мудрые говорят — когда у народа есть истинный король, тогда у него есть и земля, ибо кто есть король, как не священный супруг земли?
Значит — Мордор?..
— Здравствуй, брат, — послышался шепот над самым ухом. Дулгухау резко открыл глаза. — Это не сон, это я. — Дулгухау не мог вымолвить ни слова.
— Как? Не спрашивай. Я здесь, и это главное. Да, я привел воинов.
— Скажи еще раз…
— Я здесь.
Дулгухау закрыл лицо руками. Денна думал, что он плачет, но Дулгухау тихо, хрипло смеялся.
— Я просил чуда. И вот чудо. Только поздно.
Денна не понял его слов, да и не вдумывался. Дулгухау сейчас слишком взбудоражен, да и как иначе? Как он, наверное, счастлив и благодарен ему, Денне, тому, кто пришел к нему на помощь в час беды! У Денны сердце пело. Он пришел. Он принес Силу.
— Брат, — Денна обнял его за плечи, — муж сестры моей, любимой моей сестры, неужели ты думал, что я покину тебя?
Дулгухау помотал головой, отстранил Денну.
— Ты один?
— Нет, со мной воины. Их мало, но со мной — Сила!
Дулгухау кивнул без всякого восторга. Наверное, еще не понял.
— Вы прорывались или дорога еще открыта?
— Пока да. Но еще несколько дней — и кольцо сомкнётся.
Дулгухау покачал головой.
— Хотя бы это хорошо. И хорошо, что твой отец все же сдержал слово. Значит, люди не так плохи, как я думал. — Он вздохнул. — Стало быть, Аннахайри просто слишком верит женской болтовне. — Он снова помолчал, не глядя на Денну. — Но я опасаюсь, что все равно нам не выстоять. — Он осекся, глянув на застывшее, потрясенное лицо Денны.
— Что?
— Что — что? — опешил Дулгухау.
— Что ты сказал о моем отце?
Дулгухау нахмурился. Сунул руку за пазуху и достал по мятый свиток.
— Читай. Но раз ты здесь, то Аннахайри ошиблась.
Денна схватил его, быстро пробежал глазами, приоткрыв рот и шевеля губами, словно никак не мог поверить в то что читал. Прикрыл глаза, тряхнул головой, снова прочел. Потом поднял взгляд — и Дулгухау испугался. В глубине черных глаз поблескивали красные искорки. Может, игра факельного света, может, просто ночной морок?
— Это правда, — прошептал он. Словно железом провели по камню. — Вот почему он на все согласился…
Дулгухау молча смотрел на деверя.
— Я знаю твои мысли, — вдруг сказал Денна. — У тебя все на лице написано.
— А если знаешь, — вскинул голову Дулгухау, прищурив глаза, — то знаешь еще и то, что я тебя не виню. Тебя самого предали. Ты не король, и не ты предал нас. И не из-за тебя нарушена Правда земли. Лучше бы ты был королем, брат. Лучше было бы и для нас, и для Ханатты.
— Я буду им, — коротко, почти шепотом ответил Денна. И Дулгухау почему-то стало страшно, а ночь дохнула могильным холодом.
— Тогда готовься — уходим до зари, — тяжело бросил Дулгухау. О том, что для него уже не имеет значения, кто станет в Ханатте королем, он промолчал.
— Я пришел не бегать, а побеждать, — вдруг прохрипел Денна. — Мы перебьем их.
— Кого?
— Пусть приходят. Пусть. Мы перебьем их.
— У тебя что, легион?
— Нет. У меня пять сотен.
Дулгухау махнул рукой и коротко хохотнул.
— Я пришел победить, — почти прорычал Денна.
— Пятьсот каких-то харадрим против тысяч нуменорцев! — захохотал Дулгухау. — Очнись! Чем побеждать? Голой жопой?
— Заткнись!
— Даже если и заткнусь, это ничего не изменит, — устало ответил Дулгухау. — Я думал — ты принес нам жизнь. А ты принес только конец всем надеждам.
— Я принес Силу, — коротко вздохнул Денна, прикрывая глаза.
— И что? — уныло ответил Дулгухау. — Ее можно есть? Пить? Она поднимет раненых? Мертвых? Создаст мне легионы солдат из ничего?
— Раненых — поднимет. И заставит невредимых драться как бешеных.
— И что? Они ведь все равно умрут, когда истратят силы. У них-то Силы нет. Ты просто предлагаешь вместо одной смерти другую. А я хочу жить и спасти своих людей. Чтобы потом вернуться и забрать назад эту землю. Мы ее получили, и я ее себе верну. А умирать — нет, теперь не хочу. — Он посмотрел на Денну в упор и четко, раздельно проговорил: — Сила была у Аргора. У твоего дяди было войско. Но даже он не рискнул тягаться с Нуменором. А у нас нет войска. И вряд ли твоя Сила больше, чем у Аргора.
— Я не хочу отступать, — сквозь зубы процедил Денна. — Не для того я отдал себя Силе, чтобы отступать. Ты не понимаешь, что мне пришлось сделать!
— Не понимаю, — кивнул Дулгухау. — Куда уж мне. — Он схватил Денну за плечо. Заглянул в черные глаза. — Я другое понимаю. Ты вернул себе Силу. Ты ведь не просто так ее взял, да? Чтобы защищать Ханатту? А мы — разве мы не союзники Ханатты? Разве ты не нас спасти пришел? Дай знак своему отряду. Пусть ждут. Боюсь, сейчас нам отсюда так просто не уйти. Кольцо уже могло замкнуться, и вскоре нуменорцы со всех сторон пойдут сюда. А мы прорвемся. Ты нас выведешь. Ты сказал — ты станешь королем, и я помогу тебе в этом, ты спасешь Ханатту от порчи, ты отомстишь за свое бесчестье. — Дулгухау говорил и говорил, с ужасом понимая, что стоит ему замолчать, и безумие снова овладеет Денной, и тогда эта Сила, эти красные точки в глазах… Нет, надо убедить его, надо говорить… — Я тебе верю, ты станешь королем. И тогда мы вернемся. Ты и я. Как Аргор и Керниен.
Денна молча отвел взгляд. Посмотрел в окно.
— Завтра, — вымолвил он наконец. — Завтра уходим.
— Уже сегодня, — сказал Дулгухау. — И идти нам далеко… — Он подумал о тех, кому никуда не надо будет идти, потому что они решили остаться. Что же, каждый волен выбирать. Он тоже выбрал.
В этом году сезон дождей начался на целый месяц раньше. Одно из многих недобрых знамений, которых за последний год было слишком много.
Первый тяжелый долгий ливень обрушился на землю в самый разгар сражения, уже второй день тянувшегося возле Ондоста, на перекрестье главной дороги из южных колоний и реки Харнен. Засохшую глину мгновенно развезло, и конница морэдайн стала вязнуть, сделавшись почти бесполезной. Пехоте с обеих сторон было не легче, но теперь морэдайн оказались в отчаянном положении. Ливень и погубил, и спас их, потому как рано стемнело, и атаки постепенно потонули в вязкой грязи.
Дулгухау сидел под дождем, прислонившись к каменной стене, наполовину уже обрушенной. В переносице свербило, зрение то гасло, то снова возвращалось, уши словно заложили ватой, а к горлу толчками подступала холодная едкая рвота. Пять суток непрерывного марша, без сна, без еды, без отдыха. Странное и страшное ощущение неестественного, полубезумного возбуждения гнало их вперед. Дулгухау не мог забыть застывшего лица Денны с черными провалами вместо глаз, который ехал верхом сзади и от которого и шла эта ледяная волна возбуждающего ужаса. Да, именно так. Подстегивала, как плеть.
Дулгухау снова вырвало, по телу прошла дрожь.
Первыми начали падать лошади. Просто падали и уже не вставали. Затем начали умирать харадрим — все так же, на бегу. Потом дошла очередь до полукровок…
Наверное, еще немного — и не осталось бы никого. Но они бежали, даже не было видно, чтобы люди уставали — они просто падали на бегу мертвыми, и все. Морэдайн были по большей части пешими — стройные и тонконогие харадские кони не выдержали бы их, а тяжелых коней у них почти не было. Дулгухау был одним из немногих верховых — потому, наверное, и чувствовал себя относительно сносно. Конь его пал день назад, дальше он бежал вместе со всеми.
Он почти не помнил, как они оказались здесь, у крепости. Дикий, бешеный прорыв через линию осаждающих затем этот ливень, и — вот он сидит у стены, ему что-то говорят, а он не понимает его рвет, и хочется умереть. Ему что-то суют пить, но желудок не принимает, и он слышит собственный жалкий всхлип, и снова его выворачивает… Что же у него останется внутри? Сейчас кишки конвульсивно стянулись в той узел, и все, все сейчас выйдет через рот, вместе с кровью, всей слизью, со всей этой дрянью, что булькает внутри у человека…
Взгляд выхватил в свете молнии мертвенно-бледное лицо Денны — тот, цепляясь за стену, медленно-медленно приближался к чему-то, — Дулгухау не мог повернуть головы и потому не видел. Но Денна шел туда, и черные глаза-провалы были полны холода и жажды. Он ничего не видел — только это «что-то». Будто эта цель только и держала его на ногах. На мгновение в голове Дулгухау мелькнула страшная мысль — Денна мертв, но идет. Живой мертвец…
Нельзя. Нельзя закрывать глаза. Иначе умрешь. Нельзя…
Руки Денны задергались, словно зажили своей жизнью и он не мог с ними справиться, а потом Дулгухау перестал его видеть, потому что тот не то упал вперед, не то прыгнул. Снова молния и раскат грома, а за ним — близкий предсмертный визг лошади. Дулгухау снова скрутил приступ рвоты. Он упал в лужу грязи и собственной блевотины, но теперь он видел все.
«Лучше бы я остался в Уммаре и умер с остальными», — подумал он. Но глаза отвести не мог. Сцена была настолько невообразимой, что он даже не ужаснулся и смотрел почти спокойно. Маленький конек с замотанной ногой, что стоял тут, видимо, на привязи, теперь лежал на земле, конвульсивно дергаясь, а к темной ране на его шее припал Денна, вздрагивая в такт конвульсиям коня.
«Он пьет его кровь», — со спокойной отрешенностью сказал себе Дулгухау и потерял сознание.
Очнулся он тысячу лет спустя — или всего через пару мгновений. Ливень прекратился, теперь с неба лениво и рассеянно падали крупные капли, гром рычал где-то близко, но уже не над головой. Дулгухау трясло от холода. Рядом на корточках сидел Денна, уже совсем такой же, как прежде, живой и настоящий, вытирая рот.
Дулгухау тупо уставился на него.
— Тебе мало, — прошептал он, — той крови? Тебе нужна моя?
Красивое лицо Денны дернулось.
— А чего ты хотел? — почти крикнул он. — Я не мог прочиться. Я умирал, мне надо было, я чувствовал, я не мог иначе! Не людей же… Силу-то вы мою забирали, — почти зло ответил он. — А плачу за все я. — Он вдруг рассмеялся. — Слушай, брат, разве это было бы не справедливо? Я кормил вас собой, почему бы и вам не отплатить мне той же монетой? А? Ты бы отдал мне свою кровь? А? Ну?
Дулгухау молча оттолкнул его руку, пытаясь встать, упал на четвереньки.
— Ну, презирай меня, — зло плюнул Денна. — Люди — неблагодарные твари. Это я уже понял.
— Ты — не человек, — почти выдохнул морадан. — Не человек!
— Я твой брат, — горько и одновременно издевательски прохрипел Денна. — Брат твой. Куда бежишь?
Дулгухау полз прочь, а сзади шагал брат его жены и говорил:
— Не воспитывали у тебя стойкость… Не учили не отвлекаться, когда на глазах у тебя щенков душат или людей режут. А ты при этом книгу читаешь и осознаешь возвышенный смысл мудрых слов… Да, я не человек. Я сам только что понял. Я больше, ведь ты сам это говорил. Ведь это ты просил, чтобы я помог тебе своей Силой. Это вы все хотели от меня Силы, все хотели, а теперь плюете?
Дулгухау упал, перевернулся на спину. Открыл горло.
— Ты хочешь… платы? Ну… бери. И уходи. Ты… не… человек. Но ты… мой брат. И не возвращайся… больше…
Денна замер. Потом медленно сел на мокрую землю рядом с мораданом. Сгорбился.
— Я не знаю, кто я теперь — тихо-тихо проговорил он. — Но среди людей мне не жить… Куда же мне идти? — словно бы сам с собой заговорил он. — У меня осталось только одно дело. Да. — Он повернулся к Дулгухау, помог ему подняться, усадил у стены.
— Не лечи меня твоей Силой… — прошептал морадан, чувствуя, что сейчас потеряет сознание.
— Нет. Я ухожу. Поплачь по мне, брат. Больше некому.
Из письма в метрополию
«Господину Альдимиру от его сына Бельгара поклон и привет.
Дорогой отец, прости за слишком короткие и нечасты письма — поверишь ли, времени нет совсем. Но совесть и сыновний долг заставили в конце концов бросить все и выкроить время на обстоятельное письмо. Доставлено оно тебе будет не королевской почтой, а прямо в собственные твои руки моим другом Лотандилем. Ты хорошо его знаешь, да и я могу сказать о нем лишь лучшее. Расспроси его — он видел многое, чего в письме не напишешь. Это письмо будет тебе доставлено частным порядком, потому, наверное, ты удивишься, насколько сильно оно отличается от тех, что ты получал раньше. Я пишу сейчас не как бравый солдат, верно?
Боюсь, ты и Лотандиля с трудом узнаешь нынче. Мы стали другими за этот бесконечный год войны. Мы не просто повзрослели, мы постарели, и многие наши мечтания и чаяния ушли безвозвратно. Эндорэ старит. Даже если не дряхлеет тело, то душа покрывается морщинами и рубцами. Ты не представляешь, насколько это разные земли — наша Эленна и Эндорэ. Даже те из нас, что родились за морем, уже не такие, как мы. Один из моих здешних соратников сказал, что когда отец взял его с собой в Эленну, чтобы он мог подняться на Менельтарму, ему было тяжело в нашей земле.
И еще сильнее отдалились от нас морэдайн. Теперь это самые злые и стойкие наши враги. Ты не представляешь, как страшно встречаться с ними в бою — не потому, что они в плен не сдаются. Они слишком похожи на нас. Лица, стать, оружие. Даже воюют они так же, как мы. И мы говорим на одном языке, отец. Это страшно.
Их немного, а чистокровных из них и того меньше, но даже полукровки выделяются среди южан. И они тоже считают себя морэдайн. Наша кровь сильна, отец. Увы. Да, именно увы.
Ладно, о грустном я не буду. Если говорить в целом о кампании, то мы, несомненно, победим. Поначалу я, как и многие молодые (эх, как говорю-то!), хотели короткой войны, больших победных боев, славы. Теперь я рад, что наши командиры не спешат. Мы наступаем медленно. И мы видим, что у них не хватит сил отбросить нас, если они не призовут на помощь какое-нибудь колдовство. Поговаривают, что такое может быть.
Но пока никакой чародей не пришел на помощь морэдайн. Мы отняли у них Умбар. Мы постепенно отъедаем у морэдайн кусок земли за куском. И еще не было случая, чтобы они сумели отбить свою землю назад. Наши лучники лучше, и хотя конницы у нас, почитай, и нет — сам знаешь, редкий здешний конь выдержит нуменорца в полном вооружении — но наши говорят, что мы хотя и ходим медленнее, зато и не бежим.
А куда им теперь бежать — я не знаю. Харад их предал. Мне даже жаль их».
Аргор молча смотрел на преклонившего перед ним колено человека. Эрк привел его с юга, из Ханатты, вместе с большим отрядом угрюмых, измученных и злых морэдайн.
— Мы прошли по землям Харада, государь, — говорил Эрк, — и они не смели заступить нам дорогу.
Коленопреклоненный человек поднял худое черное от усталости лицо. У него были холодные серо-зеленые глаза — нуменорские морские глаза, такие яркие на загорелом дочерна лице — и черные волосы, грязные и спутанные. Человек положил к ногам Аргора меч и сказал хриплым, чуть дрожащим низким голосом:
— Я, Дулгухау, сын Алантора, ныне отдаю свой меч, верность и службу Аргору Хэлкару, истинному наследнику дома Эльроса, как своему королю и сюзерену.
Бывший принц Эльдарион коротко, торжествующе улыбнулся и, взяв меч, протянул его Дулгухау.
— Встань, князь Дулгухау, сын Алантора. Твои слова я слышал и воздам за верность — любовью, за отвагу — славой, за предательство — смертью. Встань, ты теперь мой человек.
Дулгухау поднялся и низко поклонился своему королю. Глянул на довольно ухмылявшегося Эрка. «Теперь ты понял, что я прав? Надо было ставить не на харадских дикарей, а на Мордор».
Дулгухау тяжело вздохнул. Выбор сделан — верный или нет, все равно. Возможно, и выбора-то не было. Он прикрыл глаза, думая о тех, кто, наверное, уже погиб в цитадели Умбара. Все, прошлого больше нет. Забыть. Есть только будущее.
Но Аннахайри и дети…
Он шагнул вперед.
— Государь, яви справедливость.
Аргор кивнул, выжидающе глядя на него — говори, мол.
— Государь, наши жены и дети ушли в Ханатту. Им не будет там защиты и покровительства, их ждет там обида, потому что госу… Наранна-ару предал нас. Верни их нам. Мы лишились земли — дай ее нам, пока мы не вернем свою.
Аргор покровительственно улыбнулся — одними губами.
— Я сделаю это, князь Дулгухау. У тебя и твоих людей будет земля.
Новый князь поклонился своему королю. Тот ответил коротким кивком и величественно зашагал прочь, к своему черному огромному коню.
— А рабами тут будут харадрим, — сквозь зубы выдавил Дулгухау. — Я им устрою месть, предателям. И им, и нуменорцам. Вовек не забудут Дулгухау…
Князь Эрк хохотнул.
— Нет, Дулгухау, здесь другой закон. Нет ни морадана, ни ханаттанны. Здесь людей судят по полезности и пригодности. Впрочем, харадрим в рабы очень даже пригодны!
Ингельд сидел и читал Гириону очередное донесение с юга. В сырую холодную погоду у проконсула болели ноги, и был он тогда зол и брюзглив. Сейчас он сидел, сунув ноги чуть ли не в очаг, и мрачно смотрел в огонь.
— «Умбар взят относительно бескровно, если не считать тех полутора сотен фанатиков, что засели в цитадели и отчаянно защищались. Их вырезали всех. Надо сказать, что там были в основном морэдайн, они в плен не сдаются». — Ингельд отложил письмо. — Судя по ходу кампании, морэдайн в Ханатте почти не осталось. Их и так было немного, теперь же все, кто остался в живых, ушли в Мордор. Из них известны два предводителя — Хэрумор и Фуинур. Два их князя. Своих былых союзников, харадрим, они ненавидят не меньше нас. Конечно, кому приятно, когда тебя предают? — пожал он плечами. — Теперь Харад откупается рабами.
— Как бы теперь Наранна не попросил у нас военной помощи, — хмыкнул Гирион.
— А он ее получит? — с сомнением поднял голову Ингельд.
— Разве только если признает себя вассалом со всеми вытекающими. Да и тогда вряд ли. Но я сомневаюсь, что он пойдет к нам на поклон. Ему не дадут, помяни мои слова. — Он с болезненным стоном потянулся. — А эти князья мораданские, они еще попортят нам много крови. Ладно, продолжай.
Ингельд кивнул.
— «Лис» смелый парень. Ему удалось продержаться в Умбаре до самого ухода морэдайн, он вернулся к нам после той драки в грязи, у крепости на реке, — покачал головой одноглазый центурион. — Так вот, он рассказывал о том, как они из Умбара за пять суток бегом, — он подчеркнул это слово — проделали около двух сотен миль. Весьма интересные сведения, я уже передал их для изучения Страже и далее — Гил-галаду, в Линдон. Кольцо у Денны есть, «Лис» видел. И он видел, как Денна после того марш-броска пил кровь, восстанавливая силы. Правда, конскую.
Гирион только крякнул.
— Будем ждать ответа из Линдона. Ох, лучше всего поймать бы одного из них… их уже двое, так?
— Есть сведения, что четверо.
— Судя по архивам Эрегиона, надо ждать еще пятерых.
— А не наделает ли Он еще колечек?
— Не знаю. Архивы Гвайт-и-Мирдайн погибли. Мы ничего не можем знать наверняка. Остается следить.
— Мало просто следить. Надо что-то делать.
— А вот этого, друг мой, мы пока не можем, — проворчал Гирион. — Но тот, кто умеет выжидать, обычно выигрывает.
— У НЕГО времени больше.
— Ну и что? — поднял покрасневшие от болезни глаза Гирион. — Не мы, так наши преемники. Это только Моргот давал все и сразу. Уж мы как-нибудь без Морготовых методов, ладно? — Он поджал губы. — Да и сил у него все равно не хватит Нуменор задавить. Боюсь я другого. Нуменору соперник только сам Нуменор.
Оба молчали. Каждый думал о своем, но думы у обоих были невеселые.
— А этот Дулгухау знаешь кто?
Гирион, прищурившись, смотрел на Ингельда.
— Ну? Не мучь, выкладывай, старый волчара.
— Ладно-ладно. Лет этак пятьдесят назад был такой примипил первой когорты легиона «Ангрен» по имени Алантор. И прошел он под командой Эльдариона от простого солдата аж до старшего центуриона.
— Помню такого, — кивнул Гирион.
— Я тоже. Потом, когда он вышел в отставку, я как-то потерял его из виду. Насколько помню, он получил землю за выслугу, конечно же, на границе, основал там свое поместье и зажил хозяином. Говаривали, будто он большим человеком стал. Чуть ли не князем. Я думал — так, к слову, а оказалось, что хапнул наш Алантор земли раза в три больше, чем полагалось, заселил ее солдатами отставными, харадрим, полукровками и так далее, и закон там не столько королевский, а скорее его собственный. А когда, помнишь, Эльдарион начал проводить ревизию пограничных поселений, наш Алантор отказываться от благоприобретенного, конечно же, не пожелал и отдался под руку Харада. Но до разбирательства не дошло, потому как Эльдарион был убит, — особенно подчеркнул последнее слово Элентур.
Гирион плотно сжал губы.
— Хочешь сказать, что Алантор и иже с ним приложили руку?
— Не знаю, — ответил Элентур. — Да и неважно. Потом ведь Аргор создал из них, морэдайн, государство в государстве. Если это и правда было их рук дело, то судьба жестоко посмеялась над принцем Эльдарионом — быть уничтоженным этими людьми, чтобы потом их же и возглавить…
— Еще неизвестно, над кем она посмеялась злее.
— Пожалуй… Правда, сейчас это уже не так важно. Слишком далеко зашло.
Ингельд невесело хмыкнул, позвал слугу и велел принести горячего вина. Его тоже начало знобить.

@темы: матчасть